Маяковский умер 14 апреля 1930 года в Москве, на Лубянке, по адресу Лубянский проезд д. 3/6, строение 4, на четвертом этаже коммунальной квартиры в комнате-мастерской. Он застрелился. У него было несколько пистолетов, так как в двадцатые годы достать огнестрельное оружие было легко. Церемония прощания прошла с 15 по 17 апреля в московском клубе писателей и собрала огромное количество народа, а его тело кремировали в Донском крематории.
«17 апреля в 6 час. 30 мин. пополудни печь московского крематория испепелит жаром своих тысяч градусов тело поэта Маяковского. Сожжет того, в чьем мозгу вынашивались и рождались большие и горячие мысли. Может быть, такие же горячие, как и пламя кремационной печи.»
Заметка в газете «ТРУД»
Владимир Маяковский очень боялся постареть и считал что возраст 35 лет - старость.
«До тридцати лет доживу, дальше не стану»
«Смерть не страшна, страшна старость, старому лучше не жить»
Выстрелу 14 апреля 1930 предшествовало множество неудач в творческой и личной жизни, а так же с начала тридцатого года у Маяковского начались проблемы со здоровьем. В марте 1930 года критики холодно встретили пьесу «Баня», провалилась премьера спектакля «КЛОП». Также, чрезвычайно обидным для поэта оказался бойкот его выставки «20 лет работы». Это мероприятие было проигнорировано важными государственными персонами и видными культурными деятелями того времени, а Маяковский наделся, что они удостоят его честью посетить выставку. Помимо этого, у Маяковского отозвали визу и он не смог уехать в Европу к Лилии Брик, которая была так важна для него. Последней каплей для Маяковского стала встреча с читателями в Политехническом институте столицы 12 апреля , на которой произошёл серьезный скандал. Именно после этой встречи Владимир решил написать предсмертную записку.
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста,
не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.
Мама, сестры и товарищи, простите - это не способ
(другим не советую), но у меня выходов нет.
Лиля - люби меня.
Товарищ правительство, моя семья - это Лиля Брик,
мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.
Если ты устроишь им сносную жизнь - спасибо.
Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
Как говорят-
"инцидент исперчен",
любовная лодка
разбилась о быт.
Я с жизнью в расчете
и не к чему перечень
взаимных болей,
бед
и обид.
Счастливо оставаться.
Владимир Маяковский.
12/ IV -30 г.
Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным.
Сериозно - ничего не поделаешь.
Привет.
Ермилову скажите, что жаль - снял лозунг, надо
бы доругаться.
В.М.
В столе у меня 2000 руб. - внесите в налог.
Остальное получите с Гиза.
В.М.
Последний день своей жизни он провёл с Вероникой Полонской.
14 апреля. Утром Владимир Владимирович заехал в 8.30, заехал на такси, так как у его шофера был выходной. Выглядел Владимир Владимирович очень плохо.
<…> Я сказала, что у меня в 13.30 репетиция с Немировичем-Данченко, очень важная, что я не могу опоздать ни на минуту. Приехали на Лубянку, и он велел такси ждать.
Его очень расстроило, что я опять тороплюсь. Он стал нервничать, сказал:
— Опять этот театр! Я ненавижу его, брось его к чертям! Я не могу так больше, я не пущу тебя на репетицию и вообще не выпущу из этой комнаты!
Он запер дверь и положил ключ в карман. Он был так взволнован, что не заметил, что не снял пальто и шляпу.
Я сидела на диване. Он сел около меня на пол и плакал. Я сняла с него пальто и шляпу, гладила его по голове, старалась всячески успокоить.
<…> Я ответила, что люблю его, буду с ним, но не могу остаться здесь сейчас ничего не сказав Яншину. <…> И театра я не брошу и никогда не смогла бы бросить.
<…> Владимир Владимирович был не согласен с этим. Он продолжал настаивать на том, чтобы все было немедленно, или совсем ничего не надо.
<…> Он быстро забегал по комнате, подбежал к письменному столу. Я услышала шелест бумаги, я не видела, так как он загораживал собой письменный стол.
Теперь мне кажется, что, вероятно, он оторвал 13-е и 14-е числа из календаря.
Потом Владимир Владимирович открыл ящик и захлопнул его, опять забегал по комнате. Я сказала:
— Что же, вы не проводите меня даже?
Он подошел ко мне, поцеловал и сказал совершенно спокойно и очень ласково:
— Нет, девочка, иди одна… Будь за меня спокойна…
Улыбнулся и добавил:
— Я позвоню. У тебя есть деньги на такси?
— Нет.
Он дал мне 20 рублей.
— Так ты позвонишь?
— Да, да.
Я вышла, прошла несколько шагов до парадной двери.
Раздался выстрел. У меня подкосились ноги, я закричала и металась по коридору: не могла заставить себя войти.
Мне казалось, что прошло очень много времени, пока я решилась войти. Но, очевидно, я вошла через мгновенье: в комнате еще стояло облачко дыма от выстрела.
Владимир Владимирович лежал на ковре, раскинув руки. На груди было крошечное кровавое пятнышко.
Я помню, что бросилась к нему и только повторяло бесконечно:
— Что вы сделали? Что вы сделали?
Глаза у него были открыты, он смотрел прямо на меня и все силился приподнять голову. Казалось он хотел что-то сказать, но глаза были уже неживые.
Лицо, шея были красные, краснее, чем обычно. Потом голова упала и он стал постепенно бледнеть.
Набежал народ. Кто-то звонил, кто-то мне сказал:
— Бегите встречать карету скорой помощи!
Я ничего не соображала, выбежала во двор, вскочила на ступеньку подъезжающей кареты, опять вбежала по лестнице. Но на лестнице уже кто-то сказал:
— Поздно. Умер.
